29 (17) января 1860 года родился А.П.Чехов

Классики, в силу тотального навязывания их произведений еще в школе, становятся чем-то хорошо знакомым, но крайне абстрактным: вроде героев компьютерной игры. Граф Т. (он же Л.Н. Толстой) и Ф.М. Достоевский в пелевинском романе: супербоевики, владеющие массой приёмов и разными видами оружия. Нечто вроде Шварца (Арнольда) или Рэмбо. В моём старом рассказе «Чеховиада» подобное вытворяет Антон Павлович.

В этом рассказе была сцена с фантазией-импровизацией:

Молодая смотрительница-экскурсовод в доме-музее Чехова в Гурзуфе показывает мне любимую вещицу писателя – трость-стул, который в собранном виде напоминал пулемет Дягтерева. Глядя в светло-зеленые глаза девушки, я перешел на экскурсоводческий тон:

— Любил Чехов по вечерам с тростью-стулом-ДП гулять. Погуляет, погуляет, посидит на стульчике, а потом соорудит из него пулемeт и… огонь по соседу – художнику Выезжову. После первых выстрелов художник, обычно, на террасе не показывался. Прятался в доме. И ложился в этот день, зная упорный характер Антона Павловича, не зажигая лампочки. От досады писатель выбирал другую цель и, ухлопав одного-двух (максимум пять) случайных прохожих, успокаивался. Раскладывал пулемёт в стул, усаживался на него и писал какой-нибудь смешной рассказ. Местные жители боялись потревожить его покой, а потому шествовали мимо, как правило, на цыпочках. Если же он рассеянно поднимал голову – бледнели и шепотом произносили: «Здрас-с-сь-те». Палыч им приветливо кивал. Почитали его в Крыму необычайно».

Смотрительница настолько была поражена этим эпизодом, что в ответ поделилась своей «запретной темой»: неизвестными широкой общественности письмами Чехова с сексуальными впечатлениями о японках…

Когда рассказ готовили к печати, я захотел, чтобы наш художник нарисовал иллюстрацию: Чехов в очочках, плаще, перепоясанный пулемётными лентами, как Рэмбо. В руках – ДП. Но рассказ еле влез на полосу – от картинки пришлось отказаться.

Спасатель

Да, троица Толстой, Достоевский, Чехов – основной ударный отряд русской литературы. Если переводить наших классиков на постмодернистский язык квэстов и комиксов, то Федора Михайловича и Льва Николаевича можно органично представить с гранатометами в руках (у Пелевина граф Т., памятуя о непротивлении, стреляет с криком: «Поберегись!»). Что же касается Антона Павловича – в голову настойчиво лезет изображение аптечки. Той, которая в бродилках прибавляет жизни. Вырисовывается странный образ супермена: сначала он стреляет по «плохим», а потом оказывает им медицинскую помощь.

Но ведь в чеховском творчестве так же: сначала писатель беспощадно изображает какого-нибудь негодяя, а потом добавляет такую трогательную деталь, что на гаде вспыхивает надпись «Не убий». Ты начинаешь ему сочувствовать. Даже скряге, гробовщику Якову Иванову в «Скрипке Ротшильда», снявшему мерку со своей умирающей, но еще живой жены. Сделав гроб, Яков написал в книжке доходов-расходов: «Марфе Ивановой гроб — 2 р. 40 к.» Но его бесподобная игра на скрипке, это запоздалое раскаяние, «вытягивает» сквалыгу из омута алчности и душевной черствости…

У компьютерного Дока Чехоффа из снадобий всего ничего (как у фельдшеров и врачей из его рассказов): сода (natri bicarbonici), нашатырь (ammonii caustici), раствор железа (rp. liquor ferri). Нашатырь юмора – чтобы очнуться, антисептик честности – от бактерий фальши, железо характера – для укрепления иммунитета воли. Все лекарства у дока Чехоффа волшебные.

Как у доктора Айболита Чуковского. Кстати, главный советский сказочник – был и остается лучшим чеховедом. К мнению Корнея Ивановича я буду неоднократно возвращаться в этой статье. (далее…)

Атлантида тонула медленно. И вот ее не стало. И теперь уже вряд ли кому-то посчастливится ее найти. Вот если я сделаю себе чашку крепкого кофе, полечу на Камчатку и вылью остывшее кофе в Охотское море? Кофе растворится и станет частью безгранично ледяной воды, подобно мне, растворяющемуся в толпе кретинов.

Поверьте, я готов надеть норковую шубу и вступить в ряды Гринписа. Никто меня не упрекнет в болезненности моих замыслов, ибо, смотря на мир сквозь пелену здравого смысла, забываешь об одном: в гробу мы все лежим одинаково.

Кофеварка хорошая. Выдает 15 бар. Я до отказа набиваю ее кофе, утрамбовываю его и закрываю крышку. Тишина резко нарушается стуком внутреннего механизма. Пока происходит этот таинственный процесс, на меня обрушивается какое-то совершенно непонятное ощущение. Чувствую сильнейший дискомфорт и не могу сообразить, что случилось.

Что-то очень похожее на дежавю. Я просыпаюсь с утра в теплой постели. Перевернувшись на левый бок, обнаруживаю рядом свою девушку. Она смотрит на меня.

Я делаю нам обоим кофе и что-то рассказываю ей про Атлантиду. Опять забираюсь в постель. Мы выпиваем кофе. С ночного столика я беру журнал и начинаю его читать. Моя любимая соскальзывает вниз и кладет свою голову мне на живот, закрывшись одеялом.

В прессе пишут столько всякого говна, и изо дня в день мы продолжаем мириться с этим. Если нам говорят, что общество цветет, то мы либо верим, либо, не веря, продолжаем читать дальше. Но мы держим в руках бумажную взрывчатку, нам просто необходимо, чтобы наступил коллапс мозга. Это, согласитесь, приводит в тонус. Как и кофе, который я сейчас пью. Он нужен мне с утра. Я хочу его выпить.

Вдруг рука моей девушки соскальзывает в пределы моего нижнего белья, и уже через секунду моя елда ласкается ее розовым язычком. Это происходит настолько неожиданно, что дыхание мое сбивается и я конвульсивно пытаюсь сосредоточиться на утреннем кофе с журналом. Глупо. Я делаю вид, что ничего не происходит, и продолжаю читать дальше. Меня это заводит. В не меньшей мере это возбуждает и ее. Я только вижу, как одеяло то поднимается, то вновь опускается.

Я запрыгиваю на нее. Ровно четыре минуты. А дальше я иду курить на балкон. Она все равно не успела.

Все мои мысли об Атлантиде были напрасны. Секс заставил меня забыть о ней и выкурить сигарету.

Я по-прежнему стою на кухне, а кофеварка по-прежнему стучит. Я включаю ее в режим подачи пара, наливаю в кофе последние сливки, полагавшиеся кошке, и струей пара взбиваю пену на образовавшемся напитке.

Белый потолок на кухне слишком белый. Я смотрю поочередно то на кофе, то на потолок. Голова начинает кружиться. Может, выпить потолок, а кофе пустить на побелку?

Из окна на город открывается широкая панорама. В зависимости от погоды вглубь города просматриваются семь-десять километров. Видна телебашня. Видны три дороги. Видна автостоянка. Еще видно поле, прямо перед окном. Огромное поле, куда я хожу летом, чтобы просто лежать, думать о чем-то, колосками чтобы ковыряться в зубах. Это то место, где я беззаботно могу лежать, впитывать энергию земли и читать интересные книги. Это то место, куда я всегда могу прийти, если погибаю. Здесь я остаюсь один. Наедине сам с собой. Тут тихо, а справа – небольшой лес. Туда я еще никогда не ходил, хотя до него – рукой подать. Наверное, я не иду туда лишь затем, чтобы знать, что еще не везде побывал, и чтобы быть уверенным в том, что где-то еще осталась нераскрытая тайна.

АГЕНТ СМИТ:
Одна жизнь имеет будущее. Другая — нет.
(разговор в кабинете)

Льюис Кэрролл, настоящее имя – Чарльз Лютвидж Доджсон (Додсон). Дата рождения: 27 января 1832 года. Место рождения: тихая деревушка Дерсбери, графство Чешир, Великобритания. Национальность: великобританец до мозга костей. Особые приметы: глаза ассиметричные, уголки губ подвернуты, глух на правое ухо; заикается. Род занятий: профессор математики в Оксфорде, дьякон. Хобби: фотограф-любитель, художник-любитель, писаталь-любитель. Последнее подчеркнуть.

Наш именинник, на самом деле, личность неоднозначная. То есть, если представлять его числами, то получится не один, а два – или даже три. Считаем. (далее…)

ГРЯЗНАЯ ПЕНА МОРСКАЯ
В МОМЕНТ ПОМЫШЛЕНИЯ
Вот
я иду
Мне не холодно
Под кожей моей
много чего интересного
и презабавного действует
и промышляется
сплошная деревесина кайфа
плоть мне заменяющая
дельфинов стая
заплутавшая
с лиловыми и чуть глумливыми
лыбами
в хлябях глубинных
давимыми
этими в даль
вновь ускользнувшими
хитрыми рыбами
где-то призрачно мерцающими
в моем океане
И если рассматривать
моей головы содержимое
то оно не серо-зеленое
и совсем не материя
хотя сам так думал пока не
убедился в обратном
Там в голове океан
настоящий
omg (далее…)

Я смотрю в твой зрачок
и там — нечто большее
чем захват фашистской
Германией Польши
чем сразу грамм героина
чем мертвая мама
Там отражается…
Я смотрю в себя сам

***

Остается пустота
Вслед за падением листа
Остается пустота
За горизонтом из под моста
За вычетом сна из сна
За вычетом ста из ста
Остается пустота

***

Сорок минут — и нас ест нигде
Сорок тюльпанов и сорок ракет
Сорок сорок и сорок запястий
Рок сопряжен с невидимым счастьем
Сок его полнит сорок осок…
Маты матросы матэ и песок…

***

Пять слогов. Затем
Идут семь слогов. После
Снова пять слогов.

***

Чайник вскипел
За пару минут
жызни

12 января 1949 года родился самый популярный в России японский писатель.

Как ни странно это звучит, но популярность Харуки Мураками в России похожа на успех «Аквариума». С разницей в двадцать лет. У писателя та же глобальная роль – он сближает Запад и Восток через веру в общие светлые идеалы. Что отзывается благодарностью в русских душах.

Я услышал альбом «Треугольник» в 1984 году в крымском колхозе, куда был отправлен после первого месяца учебы в киевском Политехе. Этот альбом населяли Корнелий Шнапс, который «бродил по свету, сжимая крюк в кармане брюк», «Два Тракториста», один из которых «Жан-Поль Сартра лелеет в кармане…», «другой же играет порой на баяне Сантану и «Weather Report», а также иные странные персонажи.

Но одной оригинальности мало для массовой популярности. И, тем не менее «камерная» рок-группа БГ через три года собирала Дворцы Спорта и стадионы. «Старик Козлодоев» и «Мочалкин блюз» из «Треугольника» в фильм «АССА» попали уже хитами. А «Город золотой» и «Полковник Васин» можно было теперь услышать в колхозах не в студенческом лагере, а из репродуктора. Подспудно в текстах БГ все больше сквозил восток, российская аудитория стала грезить наяву «Снами о чем-то большем».

С Мураками произошло примерно то же: никто поначалу не верил, что «Охота на овец» – потенциальный бестселлер. История его раскрутки – одна из первых сетевых историй успеха.

В середине девяностых в Японии российский переводчик Дмитрий Коваленин попросил знакомого бармена порекомендовать ему что-нибудь из местной литературы, чтобы «было интересно молодежи во всем в мире, а не только японской». Тот дал пару книжек Мураками, включая «Охоту на овец». Коваленин так проникся ей, что в свободное от основной работы время за три года перевел роман.

В 1997-м текст выложили на одном из первых сетевых ресурсов переводной литературы «Лавка языков». В 1998 на деньги некоего литовского спонсора, которому понравилась вещь, роман опубликовала «Азбука». Но книжка не пошла. Кризис, то се.

В 2000-м за Мураками берется издательство «Амфора». «Охота» ими позиционировалась как детектив. Через три года в России уже бушевал Мураками-бум. «Дэнс, дэнс, дэнс», «Пинпбол-1973», «Слушая песню ветра» – стотысячники. На сегодняшний день общий тираж книг Мураками – миллионы экземпляров.

Народ почуял в японце – своего. Мураками сделал удивительный микс: русской литературы XIX века и американской XX, чьи сильные влияния испытывал. И все это – под японским соевым соусом. Свой стиль писатель обозначил как суси (суши)-нуар.

Нуар – крутой американский детектив. В исполнении одного из его основателей Раймонда Чандлера (1888-1959) – это чувственная, поэтическая литература, пронизанная горькой иронией. Главный герой американца – частный детектив Филипп Марлоу – всякий раз нехотя берется за новое дело, но выполняет свои обязанности добросовестно. Однако, разговаривая с враждебно настроенным комиссаром, он готов отвлечься на… жучка, который пересекает стол начальника полиции. Марлоу загадал: «Доползет-не доползет?»

— Дополз! — сказал детектив вслух.

— Что-что?! – обалдел начальник.

— Да, так – ничего, — отмахнулся Филипп, уже приняв важное решение.

Это примерное поведение и героя «Охоты на овец». Он, выражаясь по гребенщиковски, готов «опоздать и опоздать еще, но выйти к победе в срок». Обломов, которого не обломать. Герой – несколько ленивый индивидуалист, но не эгоист: он всегда готов бескорыстно помочь. (далее…)

… торопливо начал писать: «Комната. Он сидит в позе лотоса на табуретке жирно-коричневого цвета, такого же как доски пола. В углу матрас в оранжево-голубую полоску, на нем черный ноутбук. Окон в комнате нет – только дешевого бледно-желтого цвета бумажные обои. Потолок такой же серый, как слой пыли которая его покрывает. Двери нет или не видно. Табуретка находится на середине комнаты. Он смотрит на голую стену перед собой. Если бы он моргнул хоть раз, то можно было бы определить, что в комнате проходит время. Но он не моргнул ни разу. У него любая внешность. Представьте, что это Вы. Или Я. В темно-синем трико с желтыми лампасами, голый по пояс, в позе лотоса. Если бы на стене на стене, которая отражается в его зрачках, можно было бы прочитать о чем он думает, то это была бы голая стена… Кто-то пишет или кто-то читает: «Может ли персонаж текста осознать, что он персонаж текста? А самый главный вопрос: может ли он выйти за пределы текста, или все что он может это задаваться вопросом: «Может ли персонаж текста осознать, что он персонаж текста?..», вызывать этими мыслями улыбку читателя и закончится, перестать быть вместе с текстом? И существует ли он вообще или это просто слова, которые произносят про себя, когда их читают? И что есть существование? Что такое существование? Кушать-какать? Или это просто слово, просто слово на бумаге или на экране *существование* ?.. Или существовать – это быть кем-то наблюдаемым, хотя бы даже и самим собой? Разве в этом смысле Я не существую? Или все это бред, который может прийти в голову только такому как Я? Какому, как Я? Какой Я? Кто Я?.. Это мои мысли или текст, которым автор хотел сообщить читателю чувство относительности основных и незыблемых категорий как бытие и реальность? А Я лишь инструмент, лишь способ подачи текста? И это еще в лучшем случае, если все тексты существуют где-то, не только когда их читают, в каком-то абсолюте, в пустоте, куда отслаиваются и кружатся там, всегда падают исписанные листки… А если я просто чей-то внутренний монолог. Отражение зеркала? Или Я это чей-то приход под ЛСД? Или Я сам свой приход под ЛСД? Бабочка или Конфуций?.. Что такое *конфуций* ? Я НЕ хотел думать это *конфуций*, я это не думал? Боже, я даже не знаю что такое *конфуций* !.. Я не знаю даже, что такое *боже*! Что происходит?!. Ничего. Я просто сижу в позе лотоса на табуретке жирно-коричневого цвета и смотрю на стену перед собой… Наблюдает ли меня кто-нибудь? Существую ли Я? Кто может ответить на этот вопрос с стопроцентной уверенностью? И что такое стопроцентная уверенность по сравнению с тем, что текст закончится и все… точнее ничего… НИЧЕГО!.. Когда человек смотрит в зеркало, то он там отражается, и там отражается его зрачок, в котором отражается само зеркало, и он сам, и его зрачок… Где выход? В этой комнате нет окон, и дверей тоже нет… Это комната или что? Или где?.. Если это текст, то он скоро должен закончится. Я чувствую это… Неужели он вот так вот просто закончится, и Я тоже вот так вот просто закончусь?.. Просто нестану? Где выход? Должен быть выход!.. Какой?.. Какой?.. Какой?.. ДА!.. Да, он есть!.. Он может быть только один!.. Нет ничего вне текста, но можно выйти внутрь текста!.. » — он вскочил, опрокинув табуретку, бросился к ноутбуку и торопливо начал писать: « …торопливо начал писать …

Нижеследующий отрывок — из книги Федерико Феллини «Делать фильм» (Москва, 1984. Пер. с ит. и коммент. Ф. М. Двин, 287 с. 16 л. ил. 21 см, М. Искусство 1984). Это мемуары великого итальянского режиссера, в которых он пишет о рождении замыслов своих фильмов, о различных аспектах режиссерской деятельности, делится воспоминаниями и просто рассказывает разные истории из своей жизни. Публикуемый отрывок явно выпадает из всей книги, такое впечатление, что он был написан задолго до всего остального. По всей видимости, это дословно приведенное письмо Феллини, адресованное продюсеру. В этом тексте он (возможно, впервые) делает наброски сценария для своего будущего фильма 8 1/2 (который вышел на экраны в 1963 году и стал одним из самых главных и великих его фильмов). Занятно наблюдать за тем, как рождались те образы и сцены, которые затем будут воплощены в фильме (а некоторые так и не будут воплощены, но благодаря знакомству с ними фильм вдруг приобретает новые расширения и смыслы). Итак, читаем, вспоминаем фильм, сравниваем. (далее…)

Представляем вниманию читателей новую блог-книгу «Джаз на обочине»! Книгу о пути, написанную на обочине очередного шоссе. Призыв взглянуть на свою жизнь сверху. Подробнее о своем мультимедийном проекте автор новой блог-книги Павел Терешковец сообщает в предисловии!

Человек рожден не для того, чтобы жить в одном городе, обустраивать свой дом, копить на новую машину, искать подходящих жену и работу и планировать каждое свое телодвижение на треть века вперед. Человек – слишком глупое существо, чтобы посвящать себя таким премудростям. А жизнь его – слишком коротка, чтобы быть спланированной.

Первая часть книги — тут!

4 декабря (22 ноября по старому стилю и 16 декабря по Википедии – демократично оставляем выбор за вами) родился художник Василий Кандинский, который изобрел абстрактную живопись

Василий Кандинский (1866-1944) сделал переворот в изобразительном искусстве. И сначала он сделал его буквально: вернувшись поздно из мастерской, он обнаружил в полумраке своего дома неизвестную чудесную картину. Когда он приблизился к ней, оказалось, что это его собственная работа, случайно (случайно?) повешенная вверх ногами. Было совершенно непонятно, что за предмет изображен на картине, и это поразило художника. На следующий день он захотел испытать те же ощущения, но особого восторга не почувствовал. Да и предмет на полотне теперь можно было узнать даже вверх тормашками. Художник решил: долой предмет и саму «предметность»!

Вряд ли, правда, мастер был трезв в тот судьбоносный вечер (это объясняет и почему утром он был несколько разочарован), но так или иначе – открытие было сделано. Хотя вообще-то Василия Васильевича отличает, я бы сказал, рафинированная трезвость. Достаточно посмотреть его карандашные эскизы, поражающие филигранностью. Поэтому забавно сейчас читать, как некоторые современные исследователи его творчества упирают на знание Кандинским шаманских практик Сибири (откуда был родом его отец). И различают на его холстах «галлюциногенные грибы, инкрустированные узорами». Так сказать, нажравшегося поганок Василия Васильевича (ни дать не взять – пелевинский герой), регулярно глючило, а как отпустит – сразу за кисть! Ведь разве нормальный человек способен узреть такое?

А вот представьте себе! (далее…)

Планов никаких нет. Это просто день. Еще один пустой день.

По всему столу разбросаны фотографии. Небольшие клочки бумаги, напоминающие о поездках по Европе, о трипе в Америку, об азиатских хождениях. Стоит раннее утро. На улице уже которую неделю подряд туман. Он обволакивает людей, их мысли, его невидимые капли попадают девушкам на юбки, на галоши стариков, под бюстгальтеры молоденьких девочек. Передо мной стелется улица в градиентной заливке: низ деревьев четко прорисован, а вверху они не такие контрастные и теряются в белом молоке.

Порой я цепляюсь за детали, и мне это помогает. Но иногда это просто сводит меня с ума. Если смотреть поверх толпы и устремлять свой взгляд на пышную архитектуру, ты чувствуешь себя счастливым уже только от того, что лицезреешь все это похабство. Стоит же обратить внимание на какое-то конкретное окно, как понимаешь, что за каждым из них скрываются тысячи до тошноты похожих друг на друга историй. Это кажется таким невыносимым, что хочется оказаться в чистом поле с девственницей. (далее…)

8 декабря 1943 родился Джим Моррисон.

Он был «номером третьим» (как он сам себя «посчитал», незадолго до смерти) в тройке гениальных штатовских рокеров, сгоревших от алкоголя и наркотиков. После Джими Хендрикса (1942-1970) и Дженис Джоплин (1943-1970)…

В 50-х Америка нанесла рок-н-ролльный удар по матушке-Англии. А в начале 60-х получила в ответ «британское вторжение» — силами The Beatles, Rolling Stones и Animals.

В 1967 битлы выпускают свой поворотно-вершинный альбом «Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band», ознаменовавший пору взросления рока. На дворе была эпоха хиппи и психоделиков. В Штатах Doors, Хендрикс и Джоплин стартовали одновременно и на одном и том же наркотическом «горючем»…

В отличие от своих «коллег по тройке», Моррисон был наименее, что ли, американским. Он с трепетом относился к поэзии Артюра Рэмбо, знал философию Ницше, изучал историю мирового театра. Но с другой стороны его интересовала и культура индейцев, шаманские техники. В Джиме уживалась масса противоречий. (далее…)

Всю ночь просидели мы с друзьями в электрическом свете. Медные колпаки над лампами, как купола мечети, напоминали в своей сложности и причудливости нас самих. Но под ними бились электрические сердца. Впереди роилась лень, но мы все сидели и сидели на дорогих персидских коврах, мололи несусветную чушь и марали бумагу.

Мы очень гордились собой: только мы одни не спали в этот час, маяки или разведчики против целого скопища звезд, этих наших врагов, устроивших свой яркий лагерь высоко в небе.

Одни, совсем одни вместе с кочегаром у топки гигантского парохода, одни с черным призраком у докрасна раскаленного чрева взбесившегося паровоза, одни с пьяницей, когда он летит домой как на крыльях, то и дело задевая ими за стены!

И вдруг совсем рядом мы услыхали грохот. Это проносились мимо и подпрыгивали огромные, все в разноцветных огоньках двухэтажные трамваи. Будто деревушки на реке По в какой-нибудь праздник, сорванные вышедшей из берегов рекой с места и неудержимо несущиеся через водопады и водовороты прямо к морю. (далее…)

Сегодня умер очень знаменитый и почитаемый в России сербский писатель Милорад Павич. Автор романов «Хазарский словарь», «Пейзаж, нарисованный чаем» и других культовых «нелинейных» текстов (гипертекстов). Замечательно, что еще при жизни (в июне этого года) Павичу установили в Москве памятник (во внутреннем дворе Библиотеки иностранной литературы). На торжественном открытии которого Павич даже должен был присутствовать лично, но в последний момент почувствовал себя плохо и уехал домой. Церемония открытия памятника была приурочена к 80-летию писателя.

В последнее время он работал над трудом под названием «Сербская книга мёртвых».

Тексты Милорада Павича можно почитать здесь.

Уважаемому господину Захарию Орфелину.
В Славяно-Греческой благочестивой типографии Дмитрия Феодосия.
Венеция.

Милостивый государь,

Ваш журнал «Магазин» в первом номере за 1768 год предложил читателям и корреспондентам, помимо всего прочего, присылать на вышеуказанный адрес в Венецию записанные ими сны, которые Вы как редактор намерены были публиковать в отдельной рубрике. Поскольку журнал просуществовал недолго, в рубрике так и не появилось ни одной записи сна. Быть может, потому, что никто не успел ее Вам прислать. Думая об этом и сожалея, что Ваше желание не осуществилось, с опозданием отзываюсь на Вашу просьбу и посылаю одну свою заметку такого рода. Вот она.

В моем сне той ночью был день, и стояла ясная погода. На берегу реки, что там текла, было много парусных лодок и любопытных. Они как раз наблюдали за лодкой, стремительно входящей на веслах в порт. Пела глухая птица. Меня среди зрителей не было — я помню это по тому, что почувствовал тепло прибрежного камня, на который сел уже после того, как все случилось. Но в тот момент, когда я присоединился к зрителям, я уже знал, что в лодке, к которой было приковано мое внимание, сидят Елена, ее мать и отец — он на самом носу. По непонятной причине лодка на полном ходу врезалась в корабль, который в тот момент причаливал к берегу. Произошло столкновение, в результате которого были уничтожены вся передняя часть лодки и место гребца, а сам он раздавлен. Оставалась только его правая рука, по-прежнему сжимающая весло. Я выбегаю на берег и вижу, как эта рука все еще продолжает грести, словно пишет по воде, хотя гребец уже мертв. Вместе с обломками лодки тонут Елена и ее мать, и я замечаю, как их волосы, намокая в воде, меняют цвет. В ужасе я пытаюсь помочь им, протягиваю руку, чтобы они схватились за нее, но в тот же момент понимаю, что у меня нет правой руки, — то есть мне не хватает в точности того, что там, с другой стороны воды, еще не погибло, — руки гребца, сжимающей весло. И тогда до моего сознания доходит, что, конечно же, это я был гребцом в лодке, но после столкновения оказался вдруг на берегу, с этой стороны реки, наблюдать, что произойдет дальше…

Смерть, очевидно, обладает невероятной скоростью как одной из своих важнейших прерогатив. А мертвые, как и мы, могут быть калеками, но у них отсутствует то, что еще живо. В таком случае, Вы наверняка чувствуете себя лишенным лучших своих книг, потому что здесь они до сих пор живы.

С уважением, Ваш читатель

М.П.
Белград, 1 марта 1975 г.

Сегодня исполнилось 75 лет со дня рождения последнего великого русского классика — композитора Альфреда Шнитке.

Вообще, слушать его — занятие не из легких. Он погружался в такие бездны (и утягивал в них слушателя, который при первых же звуках терял — и теряет — способность сопротивляться, даже если ему очень хочется сопротивляться), в такие злоключения и приключения, что вообще непонятно, как может человек выдержать такое больше минуты, не говоря уже о часе или двух… Сознание, как лист бумаги, скручивается в ленту Мёбиуса и чем дальше, тем глубже, падает по извилистым трубам в другие миры. Чтобы понять, о чем я, скачайте и послушайте, например, Кончерто Гроссо №1 (Концерт для двух скрипок, клавесина подготовленного фортепиано и струнного оркестра) — Cкачать. Или вот — Концерт для фортепиано и струнных (1979). (Впрочем, в своей музыке для кино Шнитке был куда проще, но я ее тут не имею в виду, она не главное.)

Как эти несказанные завихрения могли укладываться в голове человека не просто музыкально одаренного, а еще и сильного в интеллектуальном отношении — непонятно. Насчет его интеллекта — не пустые слова. Меня в свое время впечатлила не только его музыка, но и его рассуждения о композиторском творчестве и о музыке, с которыми я ознакомился благодаря книжке музыковеда Дмитрия Шульгина «Годы неизвестности Альфреда Шнитке». Это, по сути, сборник больших интервью с композитором (полностью книга есть на сайте автора, по приведенной ссылке). Например, я крепко запомнил оттуда утверждение Шнитке, что «ошибки есть единственная животворная почва для существования искусства».

Вот, на мой взгляд, самая интересная часть этой книги, интервью со Шнитке об искусстве и творчестве вообще и о музыке в частности (интервью, конечно, очень музыковедческое, но я там кое-что выделил жирным, как зацепки, за которые можно цепляться не только музыкантам) (далее…)